— Мне немного странно видеть всякие бутылочки-пробки-чашки-плошки, которые на Баранова продают, за деньги ж, наверное. Не то чтобы я нос спесиво ворочу, просто в багратионовском детстве моём всего этого немецкого было навалом и даром.

В подвале дома стояла соковыжималка — такая по виду здоровенная мясорубка с двумя дырками — осенью несколько дней из одной, пульсируя, тёк сок, из другой колбаской ползло темнеющее на глазах пюре.
Отец был заядлым курильщиком, и просторная фаянсовая пепельница — с тёмно-синимнутром, надписями «Likör u. Spirituosen Fabrick. Gustav Bruhn» и четырьмя углублениями, судя по диаметру, под сигары — никогда не пустовала.
Немецкой посуды в доме не было, когда родители сюда приехали, с войны прошло уже 15 лет, поразобрали, что на поверхности. А вот соседи корчевали куст в конце своего сада и выворотили ящик с роскошными столовыми приборами и бутылками коньяка. Помню, как они жгли костёр и пировали прямо на «раскопках». Всякие менее ценные бутылки, патроны, пробки, черепки, ложки, плитки, каски лезли из земли при каждой перекопке участка, при каждом сильном дожде и по весне. Их просто отбрасывали на межу. А вот конные плуги, косилки, грабли, избежавшие вывоза в Литву или сдачи на металлолом, исправно служили до 90-х годов.

А эти готические нравоучения по кафелю над кухонными плитами! «Erst probst, dann lobst» («Сперва пробуй, потом хвали»), «Ohn’ Fleiss kein Preis» («Без прилежания нет награды») — они ложились в «культурный код» легче, чем натужные фразы на уроках немецкого. Кстати, именно немецкий был обязательным для сельских и районных школ. Английский — для областных центров и для мегаполисов.

На «войнушку», которая происходила среди оплывших окопов и воронок, стыдно было выходить с деревянным или пластмассовым оружием. Мне достался немецкий пулемёт — без затвора и сошек. Между сражениями я его прятал в кроличьей клетке. Найденные каски немецкие, штук семь, кажется, уже на чердаке другой квартиры я складывал в стопку. Сверху была времён Первой мировой, с шишаком.

Честно признаться, «коллекционированием», как ветрянкой, я переболел. Тащил из низины под городком пузатые бутылки, в том числе и ликёрные в виде медведя, пестрые черепки с картинками и надписями, а также всякие донышки. Отец, историк и археолог в послефронтовом своём прошлом, оглядев пёстрые завалы и почувствовав угрозу, решил стихию регламентировать: «Что ты всю ерунду подряд в дом тащишь? Вот найди настоящий майсенский фарфор с голубыми мечами на дне!». И я сосредоточился на донышках. Сколько их было предъявлено отцу: голубых сабель и ятаганов, зелёных и красных мечей, других перекрещенных предметов. Наконец, отец признал подлинность происхождения какого-то изделия из тех самых мастерских Майсена. И старательская лихорадка прошла. Но не вполне.

Я нашёл классического оловянного солдатика. Он был герой. Он на ходу целился из винтовки. В складках его фуражки и мундира возле ремня с патронными сумками ещё уцелела краска. Я планировал «клонировать» его посредством гипсовой отливки. Я изучал технологию по книжкам из школьной библиотеки.

Пока же солдатику в лучших традициях отводилась почётная позиция на правом фланге войска из нескольких сотен гильз от «калашникова», набранных мной на стрельбище, и ведомого лейтенантами от «нагана» и винтовочными «полковниками». На беду оловянного стрелка, отец решил обойти гильзовое войско именно по правому флангу.

Герой натиска отцовского ботинка не выдержал и погиб, рассыпавшись на множество пылящих обломков — всё же не меньше полувека ему было от отлива.

Как мне сегодня.